Однажды в лесу вспыхнул свет.
Случилось это поздней ночью, такой темной и мрачной, что даже волки испуганно прижимали плешивые животы к холодной земле.

Свет был ничем иным, как костром, который развел хомяк. Он сидел рядом с важным видом и смотрел на огонь; багряные всполохи отражались в безумных черных глазах.

Грызун был не один: рядом были и маленькие мыши, и глупые кролики, и неотесанный бобер, и даже случайно забредшая ящерка Хуанита. Все сидели молча, сложив лапки на пузиках, и только ящерка Хуанита хрустела кузнечиком и болтала хвостом.

Морды зверей выражали ожидание. Время текло медленно, словно мед; напряжение копилось на кончиках пальцев.

- Сраный хипстер, - нарушил молчание хомяк, встал и пнул ящерку в огонь. Та мгновенно занялась пламенем и испустила жуткий вопль. Грызун плюнул в костер, отряхнул с шерстки грязь и снова сел на землю.

- Но почему… - удивился белый кролик.

- Ex facto jus oritur, - пропищал в ответ жестокий грызун и столкнул кролика вслед за ящеркой в огонь.

Никто не любил зануд.

- Бей крота палкой, он станет гадалкой! – приговаривал хомяк, избивая крота дубинкой.
- Бей лису кирпичом, ей все нипочем! – продолжал увлеченно грызун, пробивая череп лисицы куском бетонного блока.
- Бей мышей тапочками, они будут лапочками! – радостно запищал хомяк, увидев испуганное семейство мышей, но в ту же секунду рухнул, не успев осуществить свой хитрый план.

На пригорок, помахивая арбалетом, выполз довольный вомбат. Ухмыляясь в усы, он пропел:
- Стреляй в хомяка стрелой, все равно он поэт плохой.

В лесу все были очень талантливы.

- Слава Иисусу! – яростно орал хомяк, потрясая маленьким томагавком.
Парочка крыс, проходивших мимо, испуганно отшатнулись.
- Смерть пидарасам! – проорал хомяк бобрам в плотине. Последние его не услышали и лишь удивленно прищелкнули зубами.
- Смерть, блядь, наркоманам! – надрывал глотку грызун, открывая пасть, словно змея. Его безумные черные глаза сияли, словно обсидиан в руках древних ацтеков.

Мимо проползавший крот посмотрел на безумного грызуна и деликатно заметил:
- Но, хомяк, ведь ты сам… - договорить бедный диггер не успел, так как хомяк живо подскочил к бедному животному и вонзил томагавк прямо посередине слепых глаз.

Раз за разом погружая окровавленный топор в череп крота, хомяк не переставал истерично визжать и пускать слюну по ветру, словно паутину. Его толстое тело сотрясалось от праведной ненависти к нечистым животным, а шерсть возбужденно стояла дыбом.

Еще никто не смог доказать, что это именно он снимал гейские порнофильмы с участием обдолбанных винтом свиней.

- Когда умрут все мечты? – спросила мышь хомяка.
Словно хомяк мог бы ответить. Он лишь молча грыз черствый сухарь и бессмысленно смотрел в пустоту маленькими черными глазами.
Мышь нетерпеливо била хвостом по полу, ожидая ответа.

- Мечты умрут тогда, когда умрет надежда, - пафосно заговорил хомяк, доев сухарь и отряхнув крошки с мохнатой грудки, после чего получил по морде маленьким мышиным кулачком. Толстый грызун на мгновение задумался, затем произнес:
- Мечты умрут тогда, когда мы перестанем обращать пристальное внимание на метафизические проблемы нашей экзистбррррггг… - последнее слово хомяк договорить не смог, так как мышь влепила ему пощечину.
Обиженно потирая больной нос, хомяк сел на потную задницу, опасливо осмотрелся и осторожно начал:
- Мечты…
- Ну? – злобно ощерилась мышь.
- Мечты… Никогда не рождались? – попробовал угадать хомяк, после чего получил смачный хук справа. Упав на пол, хомяк заметил клык, который теперь лежал в луже крови рядом с его шикарными усами.
Над грызуном поднялась мышь, и, гневно потрясая окровавленными лапами, прокричала:
- Мечты умирают тогда, когда ты садишься на жопу, скотина!

Хомяк ничего не понимал и лишь глупо всхлипывал, глотая сопли и капельки крови.

Ему до смерти было жалко свой шикарный зуб.

Чувствую себя, блядь, хуево.
Очень хочется транквилизаторов или чего-то подобного.
Одновременно депрессия и мания.

Но так как я несколько поумнел за последние года, то больше не буду собираться уезжать автостопом или переезжать в Москву. Спасибо любимым за то, что помогают осознать простую истину - не нужно каждый раз вставать на те же грабли. 

А то опять бы учудил что-нибудь. Бесконечное томление, стремление к чему-то, при всем этом - тоска, разочарованность, агрессия, и в совокупности с этим куча энергии. Фантомные боли, везде колет, голова болит, из носа течет кровь, короче, блядь, ненавижу я все нахуй лютой ненавистью.

Дорогой салон автомобилей. Белый пол, прозрачные стены, через которые видно оживленную столичную улицу.
Продавец-консультант в строгом черном костюме предлагает купить своему клиенту новый Ford Mondeo. Его клиент, мужчина в дорогой кожаной куртке и при часах Patek, скучая, слушает продавца. 

Рядом за столом сидит девушка-менеджер, и, делая вид, что работает, рассматривает новости друзей Вконтакте. Перед ней лежит чистая записная книжка и новенький iPhone.

Казалось бы, обычная картина. Так выглядит наша жизнь со стороны. Наша жизнь - с любой стороны.
Мы для других всегда будем продавцом-консультантом в отутюженном костюме с неизменным Orbit во рту. Всегда будем оставаться чистыми туфлями, шаблонными фразами, утренними "Привет" и вечерними "До завтра". 
Или, как вариант, всегда будем дорогими клиентами. Или - ожидающими чего-то менеджерами. Мы всегда для других будем оставаться куклами, наполненными запахом фиалок и ароматом духов. Чем-то, нарисованным эмалью по кружке с Neskafe.

Но если посмотреть чуть вглубь... Скажем, если бы были Господом Богом, мы бы увидели, что внутри несчастного продавца происходят ужасные процессы. Нет, я говорю не о несчастной любви или умершей собачке, а о банальных фекальных массах, которые с силой протискиваются сквозь узкое пространство многометровой кишки. И Сергей - пусть так будут звать продавца - с ужасом чувствует, как огромная, толстая какаха распирает его анус и пытается вылезти наружу, в его дорогие, и, безусловно, модные трусы со свинками.

Вся гармоничная вселенная, Инь и Янь, добро и зло, Ад и Рай, Иисус и Велиал катятся к черту, когда в твоих дорогих классических брюках растет огромный, злой, вонючий червь. Казалось бы, эта ничтожная масса должна была пропасть в бездне белого фаянсового унитаза, но нет, Сергей утром забыл сходить в уборную - и вот сейчас, потея и краснея, он пытается сдавить свой сфинктер, чтобы затолкать свои мерзости внутрь.

Пусть время остановится. Пусть Сергей, краснея, застынет в нелепой позе, пусть Иван - так будут звать клиента - посмотрит на свои Patek, пусть Наташа, менеджер за столом, прыснет от смеха в свою кружку в кофе, прочитав очередной смешной комикс Вконтакте, а мы задумаемся, как неустойчив, банален и отвратительно пошл наш мир.

Ведь от последующих пяти секунд будет решаться судьба Сергея - получит ли он премию, и, даже, возможно, повышение, а Иван - новую машину для свой жены Светланы, или случится непоправимое.

Но чу! Стрелки пошли. Сфинктер Сергея разжимается, и, если бы мы смотрели на продавца со стороны - простите - мотни, то увидели, как она наполнилась чем-то крепким, я бы даже сказал, стальным, как молот Тора.

Опять отвлечемся. Какие мысли могут посещать человека в такой момент? Ну, наверное, самая популярная: "Пиздец". Или: "Лучше бы я умер". Или: "Блядь, да я же обосрался!".

Сергей ни о чем не подумал. Если честно, мышление его вообще выключилось. Он краснел, потел, как свинья на скотобойне, и вонял. Его руки, словно маленькие мышки, стыдливо прокрались к штанам, он как-то неловко присел, словно цапля, и мелкими шажочками побежал в сторону. Финита ля комедия! Звучат фанфары, занавес, зрители кричат: "Бис!".

Белый пол, Ford, Иван с дорогими часами - все в раз обесценилось. Все перешло в раздел "Бытовое, хоз., 1шт.". 
И ладно бы Сергей. Но ведь Иван - Иван, дорогой, как платина, Иван - утром мастурбировал на этикетку от мыла Nivea, поскользнулся, упал и разбил себе коленку. Потом он как-то скомкано рассмеялся, словно бы досадуя на несправедливость жизни, и, тихо матерясь, лил на рану перекись водорода. 
Или Наташа. А правда, что же Наташа? Всю ночь она пила Cabernet со своим другом Андре, и заблевала Андре кухонный гарнитур, который подарила ему мать. Ей было очень стыдно.

Почему я об этом пишу? 

Когда я смотрю на мир и вижу предельно серьезных людей, которые задумчиво выбирают очередные пункты ненужных им вещей из бесконечного списка нелепости, единственное, о чем я думаю - "когда же они обосрутся". 
Для нас все другие люди всегда будут картинками, фотографиями вконтакте, но на самом деле, люди гораздо больше похожи на чувства человека, который вот-вот обосрется на работе. 

За праздничным столом сидела необычная компания. Непонятно, что свело вместе эту пеструю толпу.

Тут был и печальный барсук, и пьяный еж, и горная лисица, и лесной голубь, и много других животных и птиц. Некоторые из них сидели на полу, некоторые – на стульях, а кое-кто даже висел под потолком. Во главе же стола сидели два мужчины.

Первый, имя которого не имеет значения, был седым почтенным мужчиной с военной выправкой. Вилку в руке он держал, словно боевой нож, а на гостей смотрел как на врагов.

Второй же, наоборот, был плюгав и неказист; его потная лысина сверкала в лучах канделябра, стоящего на столе, и напоминала елочный шар.

Освещение в комнате было скудное. Никто бы не смог сказать, насколько она огромна – границы скрывались во мгле. Только летучие мыши перемигивались друг с другом, явно зная что-то такое, чего не видно было остальным гостям.

Ярко выделялись только ничего не выражающие морды животных, меланхолично поглощающих пищу, и два мужских лица.

Одно из них было подобно мрамору, второе – сырной головке.

- Маянтра, - раздался хриплый сурового мужчины, - в Маянтре погибло больше миллиона человек.

Хорек, сидевший рядом, молча повернулся к нему и показал клыки.

Еж рассмеялся.

Мужчина неспешно разорвал механическую стрекозу, лежащую у него на тарелке, и с наслаждением высосал из нее сок. Стрекоза билась, как птица, в сухих безжалостных руках. Закончив, он уронил мертвое насекомое на белую фарфоровую тарелку, поправил бант на шее, и положил себе на ладонь тушканчика, сидевшего рядом.

- Маянтра, - прошептал он, - горе без слез.

С этими словами он засунул палец в задний проход зверька и начал надевать его на палец.

За столом радостно зашумели, словно только была сказана удачная шутка.

Тушканчик лопнул, брызнув кровью на нарядную, расписанную под хохлому скатерть.

Лисенок задрожал и завыл, семья удавов сплелась в экстазе. Плюгавый мужичонка нерешительно хихикнул и выгнул шею, пытаясь разглядеть пятно на столе.

Седой, суровый мужчина медленно облизал палец и позвонил в золотой колокольчик.

- Карлина! – позвал он. В комнату из темноты неторопливо вошла голая женщина без рук.

- Карлина, убери со стола эту дрянь, - приказал седовласый и властно посмотрел на рабыню. Пока Карлина слизывала кровь тушканчика и зубами разгрызала его кости, старик продолжил:

- В Маянтре мы нашли Карлину. Мы спасли ее от гнета тирана Дамиана, а потом изнасиловали и отрубили руки. Она плакала от счастья и боли.

Черные глаза семьи хомяков безучастно смотрели на женщину, рты механично работали, перегрызая твердые семена пшеницы. Небольшая цапля расставила крылья, и, по всей видимости, пародировала Иисуса Христа. Сидящие рядом хорьки неловко смеялись, прикрывая лапами кривые зубы.

Внезапно комнату залил яркий свет: одна из стен рухнула от удара огромного ржавого танка, который дополз почти до стола. Седой мужчина встал и отдал честь, плюгавый – надел старую каску. Встав около стола, танк начал вращаться на месте.

Звери побросали еду и стремительно бросились под гусеницы, превращаясь в кровавую кашу. За ними прыгнула и Карлина, огласив напоследок комнату – или, по крайней мере, то, что от нее осталось, томным, почти сексуальным, криком.

Другие стены начали дрожать и рушиться, воздух наполнился звуком тяжело летящих механических стрекоз, и длинные яростные лианы поползли по стульям.

Плюгавый мужичонка подобострастно встал рядом с седым мужчиной и посмотрел на картину, которая открылась перед его лицом. В воздухе стремительно носились самолеты, поливая бурлящие джунгли свинцом, вертолеты скидывали бомбы с напалмом, бежали солдаты, стреляя в воздух.

Титаны-бобры крушили землю своими километровыми хвостами, и, под ударами тяжелых артиллерийских орудий, падали на землю. Поливая все кровью, они давали пищу могучим лианам и диковинным цветам, которые вырастали из земли и мгновенно сгнивали, как только дотягивались до ближайшего солдата. Гниль эта начинала бурлить: образовывались небольшие озера, из которых хлестали фонтанами струи нефти.

Словно маленькие колибри, из нефти вылетали механические стрекозы, одну из которых поймал мужчина с лицом, похожим на сыр, и отдал старому вояке. Тот осторожно взял ее, распотрошил и выпил стрекозий сок.

- Ради этого мы и живем? – заискивающе спросил лысый, с жадностью наблюдая за челюстями старика.

- Только ради этого, - согласился, прожевав, старик.

В глазах его отражались горящие джунгли, умирающие люди, гигантские бобры и механические стрекозы, пронзающие пламя.

****
"Люби этот мир", - возбужденно прошептала мышь на ухо хомяку, - "в каждой капле воды скрыта Вселенная".
Хомяк спрятался в норе. 
"Лучше бы ударила", - плакал он, уткнувшись в мох.

***
Когда бобер увидел счет за ипотеку, который лежал у него в хатке, он взвизгнул, укусил себя за хвост и заорал:
"Какая еще, блядь, ипотека, я же БОБЕР".
После чего отрубил бобрятам лапки, построил из них небольшую плотину и повесился.

**
Морда крысы была украшена мокрой землей, гнилыми яблоками и рыбьей чешуей. Кроме того, на голову грызун надел пробку от "Пепси". 
"Пиздец", - прокомментировал крот и получил пощечину. 
"Я - красивая", - авторитетно заявила крыса.

*
А я - бездарность и исчерпал тему кротов-хомяков.
По-моему, я осветил все темы, которые хоть как-то могли меня волновать. Нужно рассматривать новое поле для экспериментов.

Боевые
Гремят колесницы,

Кони ржут
И ступают несмело.

Людям трудно
За ними тащиться

И нести
Свои луки и стрелы.


( Read more... )

Плывут облака
Отдыхать после знойного дня,
Стремительных птиц
Улетела последняя стая.
Гляжу я на горы,
И горы глядят на меня,
И долго глядим мы,
Друг другу не надоедая.

"Одиноко сижу в горах Цзинтиншань"